События, о которых пойдет речь, случились много лет назад, еще во времена Советского Союза, но впечатления от них свежи, будто это было прошлым летом. Крым с его невероятной природой и красотами манит меня до сих пор, и я возвращаюсь сюда почти каждый год — невозможно не любить эти места и не стремиться к ним вновь.
Передо мной встает картина Симеиза: солнечный, белоснежный санаторий, обрамленный темной зеленью кипарисов... Кариатиды, мифические существа, полурыбы-полулюди, будто поддерживают балконы. А с балкона открывается вид на ласковое, голубое море, окаймленное тонким кружевом неспешного прибоя.
Санаторный режим и планы исследователя
Врачи прописали мне лечение и отдых. Целый месяц ранних отбоев и поздних подъемов казался мне потерянным временем. Мой друг Владимир, увлеченный этнограф, историк и археолог, старался меня приободрить и увлечь:
— Мы поднимемся на Ай-Петри, осмотрим древние таврские могильники на горе Кошка, съездим в Ялту, в гости к Чехову. По Чёртовой лестнице, Шайтан-Мердвеню, — помнишь, Пушкин поднимался по ней, держась за хвост лошади? — вскарабкаемся, побываем в деревне Скеле: там прекрасно сохранились следы стоянок наших далеких предков.
Владимир быстро загорел и окреп, словно превратившись в древнего тавра. Ему было хорошо: он не разделял моей страсти к рыбалке и охоте. Но очень скоро я раздобыл леску и крючки, в руинах Ореанды срезал гибкое бамбуковое удилище, а под прибрежными камнями набрал мелких, юрких, похожих на тараканов крабиков для наживки. И уже на следующее утро, нарушив все санаторные правила, я встретил рассвет у подножия скалы Дева, огромного каменного исполина, когда-то сорвавшегося в морскую пучину.
Первая добыча и поиск азарта
Полный надежд, я забросил удочку в спокойные, розовеющие от зари воды и уставился на поплавок. Он недолго лежал на боку, покачиваясь на ленивой перламутровой волне: не прошло и минуты, как поплавок встал, описал несколько кругов и уверенно пошел ко дну. Подсечка была выполнена мастерски — против движения и наискось вверх. Первый бычок, размерами и видом напоминавший речного пескаря, был торжественно снят с крючка и посажен на кукан. За ним последовали второй, третий, и к тому времени, когда на прогретых солнцем камнях собралась стайка местных мальчишек-рыболовов, у меня уже был неплохой улов для наваристой ухи.
Второе и третье утро были столь же удачны, но я уже не испытывал прежней радости, нанизывая на бечевку эту мелочь: бычок — рыба для начинающих, для ребятни! Мои дальнейшие изыскания привели к тому, что вместе с бычками я стал вытаскивать и мелких морских окуньков. Крупный окунь, судя по всему, не решался подходить близко к берегу. Сменив место, я познакомился с зеленушкой — рыбой покрупнее, но, как мне сказали, совершенно несъедобной. Усовершенствовав снасть, перепробовав разные насадки и перейдя с поплавочной удочки на донку, я выудил из соленой глубины несколько морских коньков и даже пару камбал. Казалось, это был предел, апофеоз для рыболова-любителя. Однако и этот успех не принес мне того глубокого удовлетворения, которого я вправе был ожидать от щедрого Черного моря. На душе стало тоскливо.
Истоки тоски: визит к Чехову
Разгадку этой тоски мне подсказал визит в ялтинский домик Чехова. На камине я увидел знакомый, родной пейзаж: в мягкой голубой дымке утра мечтательный Левитан изобразил стога сена...
Где-то за ними, — я знал это точно, — течет в лугах неширокая речка, полная зубастых щук, жадных окуней, сердитых ершей, проворной плотвы, стремительных голавлей, неторопливых язей и лещей, упитанных налимов и линей. На берегу, в росистых кустах, деловито снуют и перекликаются маленькие, яркие птички. Стрекозы всех оттенков зеленого, коричневого и голубого порхают над водой, зависая в воздухе и трепеща прозрачными крылышками. И в каждой поклевке там таится сюрприз, загадка, непредсказуемость. А в простой песенке пастушьей свирели слышится что-то родное, наполняющее сердце рыболова нежностью и любовью ко всему окружающему: к этой реке и птицам, к этим стогам, обагренным первыми лучами солнца.
Осознание и возвращение к истокам
И я понял: никакому курорту, никакому санаторию не погасить большой, извечной привязанности охотника и рыболова к березовым перелескам, не заглушить тоски по узкой, извилистой, с глубокими омутами речушке, прихотливо петляющей в лугах, по белоствольному, уставленному стогами в июле, левитановскому Подмосковью!
С трудом выдержав четыре недели санаторной размеренной жизни, я с легким сердцем сел в автобус, на прощанье махнув рукой морю и Чертовой лестнице. Два часа спустя комфортабельный, поблескивающий синей эмалью поезд отошел от севастопольского вокзала, унося нас на север, к дымкам деревенек и лиловой полосе лесов на горизонте. Ритмично погромыхивая, состав сулил нам новые встречи, вечно новые и всегда неожиданные схватки с рыбой на извилистых луговых речках, в сонных, полузаросших прудах, на лесных озерах и водохранилищах Подмосковья. И знают москвичи-рыболовы и охотники, что нет для них лучшего санатория, чем заветная полянка в редколесье или глубокий омут под запрудой старой, заброшенной мельницы.
