Старику Гусляру повезло. Племенной Союз Сов, посовещавшись, всё же пригласил его в качестве наставника, договорившись с городской гильдией. Среди молодёжи не нашлось охотников странствовать по просёлкам за еду и ночлег, а вот Гусляр взялся за дело с большой охотой. Ему нравились Совы. Их шаманы — или жрецы, или волхвы, какая, в сущности, разница — не требовали обязательного присутствия на уроках. Вожди платили не слишком щедро, но честно, по уговору, давая табак и угощая за ужином яблочно-ягодным вином. Привычное, даже любимое дело — учить грамоте, да ещё и с табаком. Что ещё нужно старику? Скрипнула, закрываясь за его спиной, массивная стальная дверь. Лязгнули засовы. Шесть нечёсаных голов вздрогнули от грохота, шесть чумазых лиц повернулись к нему. «И зачем детям охотников грамота? — отвлечённо подумал Гусляр, внимательнее всматриваясь в лица. — Им скорее присмотр нужен, чтоб не шалили. Хотя вон какие смирные. Может, оттого, что впервые в Старых Схронах?» Подземелье, отведённое под учение, было на удивление сухим. Свет исходил от Вечных Факелов — зеленоватый, тусклый, но достаточный.
Первый урок
— Здравы будьте, отроки. Я сегодня буду научать вас грамоте. Зовите меня Гусляр. А теперь вы по очереди назовитесь, не тушуйтесь!
Из шестерых он сразу выделил троих: Аленку с косой до пояса, Клопа, подпоясанного как сноп, и нелюдимого, подозрительного Акима. Проговорили первую седмицу из азбуки. Принялись писать, не забывая повторять вслух. «Аз-Буки-Веди... а в лесах — медведи». Восковые таблички из чёрного синтетического воска застонали под излишне усердным нажимом. Старик прошёлся между учениками, поправил ошибки, заровняв обратной стороной палочки воск и нанеся штрихи заново. «Почаще поворачивай писало», — всплыло из памяти изречение из совсем уж седой, непроглядной древности.
Старинная присказка
— До царя гороха... — невольно пробормотал он.
— Дедушка, что? — переспросила Аленка.
Оказывается, ляпнул вслух. Ругать Аленку за вопрос он не стал. Да и за «дедушку» — тем паче. Ласковый голос, чистый взгляд... Много ли теперь таких найдётся? За одно это всё можно простить... Да, всё.
— Присказка это, дитятко. Дал слабину.
И тут же посыпались вопросы: «Откуда присказка? А сказка о чём? Разве был такой царь, Горох?» Он прикрикнул, хлопнул ладонью по камню, но тут же смягчился, взглянув на Аленку. И начал вещать вкрадчиво, заполняя тишину Схрона.
Сказ о стране Медвяных Гор
— Из стародавних времён та присказка. Времена те называли ещё «при царе Горохе». Кто такой царь Горох? А вот послушайте. Жил-был царь Горох. И правил он страной Медвяных Гор. Под властью его были и люди, и звери. Страна царю досталась обширная, большая-пребольшая. И не зря она так прозывалась. В недрах гор её, под землёй, премного было славного мёда. А на поверхности рос сахарный тростник. В иных царствах-государствах, княжевствах да королевствах мёда почти не было, да и с тростником сахарным не густо. А люди там жили как люди, сладкое любили... меж собой делили. А в медвяных кущах Гороховских да отрогах тростнику того конца-края не видно, мёда того — хоть залейся. И придумал батюшка Горох наладить торговлю мёдом да тростником на все четыре стороны. Нет, и до Гороха тем самым страна та славилась... Везли подводы бочки громадные, ладные, лари необъятные, кули зело великие с мёдом да с тростником. Принимали купцы заморские поклажу, головами качали, да в бороды посмеивались. Возвращались восвояси возы лёгкими, нагруженные кадушками малыми, ларцами изящными, мошнами золотой нитью вышитыми. Делил царь-батюшка между ближними те подарочки, да и о народце не забывал. Накупит, бывало, фейерверков разных, шаров надуваемых, кукол набиваемых. И ну ими в небо пулять на праздники, в белый свет, как в копеечку, фейерверками то бишь. Растут огненные цветы дивные в небе, взмывают шары презнатные изукрашенные, гогочут чучельца в театрах кукольных. Народец и стоит, раскрывши рот, любуется. Ну, иной раз в рот-то и перепадало чего от щедрот заморских да царских: кренделёк, печенюшка на площади али булочка. Вишь ли, большие искусники в тех королевствах жили, калачи и крендели на загляденье пекли. Нельзя сказать, что среди местных мужиков да баб, сметливых да искусных, не водилось. Но устроилось от века как-то, что всем в стране заправляли лисы да медведи. Да и то сказать: леса кругом, тайга. А кто хозяин в тайге? Медведь. То-то и в полях всё больше медвежья дудка и растёт. Тянутся к небу башни казённые да луковицы золочёные. И не гуси с курами гогочут и квохчут, а всё больше вороны.
Призадумался Гусляр: «А не лишка ли хватил, старый олух, с кислого-то винца хозяйского? Шпыней бы волховских поостеречься надобно. Вон и Клоп малый глазёнками буравит. Сызмальства в человече, видать, червячка ищет. Да будь что будет!» Набил трубку табачком, разгладил пальцами узловатыми мудрёные буквицы на кисете. Дым струйкой взвился к высокому своду, потёк в угол. «За ходами воздушными следят», — одобрительно отметил про себя Гусляр. Прокашлялся и продолжил.
— Вот такое заведение, значится, до Гороха было. А при нём не то стало.
Что же сделал царь Горох?
— А что ж при Горохе сделалось, дедушка? Он зверям-хитницам, волкам да куницам укорот, никак, дал? — приступил с расспросами Пров.
— Дал, — невесело просипел рассказчик. — Да тут же и обратно взял. Потому как без медведей, волков, лисиц да куниц в лесу власти нет. Хотя и леса того, почитай, осталось... — тут дед осекся, покосился на серую стальную дверь.
— А что же он сотворил, деда? — снова спросила Аленушка.
— Реки медовые пустил... на все четыре стороны, кроха, — ласково погладил по русой голове широкой ладонью сказитель. На старческих глазах выступили слёзы. — Да накопил припасу огненного, не потешного уж. Чтоб, значится, соседи побаивались да уважали.
— А соседи что ж?
— А что соседи? У тех купцы в королевствах главные... Не волки и не медведи. Купцы продолжали посмеиваться. Да фигурки резные на карте расписной переставлять, как им захочется. Вишь ли, торгаши те шибко шахматы уважали, игру зело мудрёную, заморскую. Ту, в коей звери лесные, подручные гороховые, значится, мало что разумели.
Конец эпохи
— Ну а воск-то тут при чём? — набычился Аким.
— Воск? — растерянно заморгал Гусляр. — А... Воск... Воск... Слаб памятью стал, детушки. Начну вот баять, да и забуду, с чего зачал. — Он пожевал губами. — Утёк мёд в страны заморские. Утёк на все четыре стороны. И летний, и зимний, подлёдный — истёк, истаял до капельки. Да и тростник к той поре весь повырубили. И осталась страна Медвяных Гор пуста как орех и гола, как яблоня по зиме. Скукожилась, аки высохшая на солнце змеиная кожа. Сделалась никому не нужной вдруг. Говорят, с тех пор её прозвали Ореховой падью, а насельников, числом поубавившихся знатно, — щелкунчиками.
— А почему... — начал Аким, но Гусляр не дослушал, продолжив:
— Жители лесные из ватаги гороховой переселились в берлоги дальние, в царствах-королевствах тридесятых давным-давно отрытых и отмытых до блеска. Отправилось в путь и зверьё помельче... Все к сынкам и дочкам, в странах тех загодя пристроенным.
— А что ж с Горохом сдеялось? — вопросила неугомонная Аленка.
— И с воском? — не отставал упрямый Аким.
— Горох... Бах! И рассыпался из стручка горошинками, — скороговоркой пролепетал тихо дед. — А воск... Так только он нам, почитай, от мёда в наследство и достался. От Медвяных-то Гор.
